Е.В. Падичева

РЕМА (от греч. rhema — слово, из­речение, букв. — сказанное) — компо­нент актуального членения предложе­ния, то, что утверждается или спраши­вается об исходном пункте сообщения — теме и создает предикативность, закон­ченное выражение мысли. Р. может быть любой член (или члены) предложе­ния. Распознается по главному (логиче­ское, оно же — «ядерное») ударению, конечной позиции в предложении («Жить — значит дышать»), ремовыделит. конструкциям напр, it is... that, there, is (англ.), c'est... qui, il уа (Франц.), cs ist... der, es gibt (нем.), выделительно-ограничит. наречиям («именно, «только»; only, just: seulement, justement; nur, wirklich), а также по контексту, путем вычитания из состава предложения тематич Е.В. Падичева. элементов, спроецированных со­держанием предшествующего предложе­ния или ситуацией. Указывать на Р. мо­жет также неопредел, артикль и агентивное дополнение в пассивной "конструкции. Р. содержит главную (новую) информацию и имеет наибольшую степень комму­никативного динамизма, однако полнота информации создается динамич. сочета­нием Р. и темы. По мнению Л. В. Щербы, В. В. Виноградова и др., Р. соответствует логич. предикату суждения.

• См. лит. при ст. Актуальное членение предложения. В.Е. Шевякова.

РЕЧЕВОЙ ЭТИКЕТ — система устойчи­вых формул общения, предписываемых обществом для установления речевого контакта собеседников, поддержания общения в избранной тональности соответ­ственно их социальным ролям и ролевым позициям относительно друг друга Е.В. Падичева, взаимным отношениям в официальной и неофициальной обстановке. В широком смысле Р. э., связанный с семиотич. и со­циальным понятием этикета, осуществ­ляет регулирующую роль в выборе того или иного регистра общения, напр. «ты»-или «вы»-форм, обращений по имени или при помощи иной номинации, способа об­щения, принятого в деревенском обихо­де или в гор. среде, среди старшего поко­ления или молодежи и т. п. В узком смысле слова Р. э. составляет функционально-семантич. поле единиц доброжелатель­ного, вежливого общения в ситуациях об­ращения и привлечения внимания, зна­комства, приветствия, прощания, изви­нения, благодарности, поздравления, по­желания, просьбы, приглашения, совета Е.В. Падичева, предложения, согласия, отказа, одобре­ния, комплимента, сочувствия, соболез­нования и т. п. Коммуникативные сте­реотипы Р. э., не внося в общение нового логич. содержания, выражают социально значимую информацию типа «Я вас за­мечаю, признаю, хочу с вами контакта», т. е. отвечают важным целеустановкам говорящих и манифестируют существен­ные функции языка.

Функции Р. э., базируясь на присущей языку коммуникативной функции, скла­дываются из взаимосвязанных специализиров. функций: контактоустанавливающей (фатической), ориентации на адреса­та (конативной), регулирующей, воле­изъявления, побуждения, привлечения внимания, выражения отношений и чувств к адресату и обстановке общения.

Речевая ситуация, в к-рой бытует Р. э., — это ситуация непосредств Е.В. Падичева. об­щения коммуникантов, ограничивае­мая прагматич. координатами «я — ты — здесь — сейчас», к-рые организуют ядро поля языковых единиц Р. э. Грамматич. природа этих единиц определяется дейк-тич. указателями «я — ты — здесь — сейчас», спроецированными в структуру единиц («Благодарю вас!», «Поздрав­ляю!» и т. д.). Утрата высказыванием координат «я — ты — здесь — сейчас» выводит его за пределы Р. э. (ср. «Позд­равляю вас!» и «Вчера он поздравлял ее»). Единицы Р. э. сформированы од­новременным актом номинации собы­тия и предикации и представляют собой перформативные высказывания-действия, изучаемые в прагматике.



Системная организация тематич. (и сннонимич.) рядов-формул Р. э. прохо­дит на семантич Е.В. Падичева. уровне, напр, в рус. яз.: «До свидания», «Прощайте», «До встре­чи», «Всего доброго», «Всего хорошего», «Пока», «Разрешите попрощаться», «По­звольте откланяться», «Честь имею», «Наше вам» и т. д. Богатство синонимич. рядов единиц Р. э. обусловлено вступле­нием в контакт разных по социальным 'признакам коммуникантов при разных со­циальных взаимодействиях. Маркиров. единицы, употребляясь преим. в одной среде и не употребляясь в другой, полу­чают свойства социального символизма.

Р. э. представляет собой функционально-семантич. универсалию. Однако ему свойственна яркая нац. специфика, связанная с неповторимостью узуального речевого поведения, обычаев, ритуалов, невербальной коммуникации представи­телей конкретного региона, социума и т. п. Фразеологизиров Е.В. Падичева. система формул Р. э. содержит большое число фразеологизмов, пословиц, поговорок и др.: «Доб­ро пожаловать!», «Хлеб да соль!», «Сколько лет, сколько зим!», «С легким паром!» и др. Национально специфичны и формы обращений, в т. ч. образованные от собств. имен (см. Антропонимика). Термин «Р. э.» впервые введен в русисти­ке В. Г. Костомаровым (1967). Собствен­но науч. изучение системы Р. э. в языке и речи было начато в СССР (с 60-х гг. 20 в. — работы Н. И. Формановской, А. А. Акишиной, В. Е. Гольдина). Проб­лемы Р. э. изучаются в рамках социо­лингвистики, этнолингвистики, прагма­тики, стилистики, культуры речи.

РЕЧЬ — конкретное говорение, проте­кающее Е.В. Падичева во времени и облеченное в зву­ковую (включая внутреннее проговаривание) или письменную форму. Под Р. понимают как сам процесс говорения (ре­чевую деятельность), так и его резуль­тат (речевые произведения, фиксируе­мые памятью или письмом).

Характеристика Р. обычно дается че­рез противопоставление ее языку (коду), понимаемому как система объективно существующих, социально закреплен­ных знаков, соотносящих понятийное со­держание и типовое звучание, а также как система правил их употребления и соче­таемости. Р. и язык (код) образуют еди­ный феномен человеческого языка и каж­дого конкретного языка, взятого в опре­деленном его состоянии. Р. есть вопло­щение, реализация языка (кода Е.В. Падичева), к-рый обнаруживает себя в Р. и только через нее выполняет свое коммуникативное назначение. Если язык — это орудие (средство) общения, то Р. есть произво­димый этим орудием вид общения; она создается «приложением „старого" языка к новой действительности» (В. Скаличка). Р. вводит язык в контекст употребления (см. Прагматика). Р. кон­кретна и неповторима в противополож­ность абстрактности и воспроизводимости языка; она актуальна, язык же потенци­ален; будучи событием, действием, Р. развертывается во времени и реализуется в пространстве, язык же (код) отвлечен от этих параметров мира; Р. бесконечна, система языка конечна; Р. материальна, она состоит из артикулируемых знаков Е.В. Падичева, воспринимаемых чувствами (слухом, также зрением, осязанием), язык (систе­ма языка) включает в себя абстрактные аналоги единиц Р., образуемые их разли­чит, и общими (интегральными) призна­ками; иначе говоря, Р. субстанциональ­на, а язык формален; Р. активна и дина­мична, система языка в большей мере пассивна и статична; Р. подвижна, язык относительно стабилен; Р. линейна, язык же имеет уровневую организацию (см. Уровни языка); Р. стремится к объедине­нию слов в речевом потоке, задача языка — сохранить их раздельность; Р. есть последовательность слов, язык вносит в нее иерархич. отношения; Р. субъектив­на, являясь видом свободной творч. дея­тельности индивида, язык — достояние пользующегося им общества Е.В. Падичева, он объекти­вен по отношению к говорящим; Р. про­извольна, язык обязателен (императи­вен); Р. отражает опыт индивидуума, язык же в системе выражаемых им значе­ний фиксирует опыт коллектива, «карти­ну мира» говорящего на нем народа; Р. преднамеренна и обращена к определ. цели, в отличие от нецеленаправленности языка; Р. контекстно и ситуативно обус­ловлена, язык независим от обстановки общения; Р. вариативна, язык же (если отвлечься от проблемы диалектов) в каждый период своего существования ин­вариантен; Р. допускает элементы слу­чайного и неупорядоченного, в отличие от языка, образуемого регулярными черта­ми своих единиц и отношений между ними; Р Е.В. Падичева. отнесена к объектам действи­тельности и может рассматриваться с т. зр. своей истинности или ложности, к язы­ку истинностная оценка неприменима. За перечисленными различиями языка и Р., играющими в разных концепциях большую или меньшую роль, иногда ви­дят противопоставление сущности и яв­ления, общего и частного.

Р. обладает также свойствами, не про­тивопоставляемыми непосредственно от­дельно взятым чертам языка и относя­щимися к способу протекания речевой деятельности. Процесс Р. характеризуется определ. темпом, продолжительностью, тембровыми особенностями, степенью громкости, артикуляционной четкости, акцентом и т. п. Р. может быть охарак­теризована через указание на психологич. состояние говорящего, его коммуникатив­ную задачу, отношение к собеседнику Е.В. Падичева, искренность, по признакам своей фор­мальной и смысловой структуры. К Р. применимы эстетич. (стилистич.) и этич. (нормативные) оценки. Индивидуаль­ный характер — важнейший признак Р. ч Каждый индивид употребляет язык для выражения именно своей неповторимой самобытности» (В. фон Гумбольдт); язык же, по Гумбольдту, «есть средство преоб­разования субъективного в объективное». Субъективность Р. проявляется в том, что Р. имеет автора, передающего в ней свои мысли и чувства, для выражения к-рых он выбирает слова и структуры предложений; он относит языковые но­минации к определ. объектам действи­тельности, придавая им речевое значе­ние. Говорящий (или пишущий) отдает предпочтение тому или Е.В. Падичева иному стилю об­щения и сообщения (фамильярному, офи­циальному, почтительному, пренебре­жительному, прямому, косвенному и т. п.), использует высказывание с нуж­ным для своих целей коммуникативным заданием. «Только в речи индивида язык достигает своей окончательной опреде­ленности» (Гумбольдт). Речевое поведе­ние составляет существенную характе­ристику личности.

Разные типы Р. (см. Функциональный стиль) обладают неодинаковой степенью субъективности. Э. Бенвенист противо­поставлял дискурс (франц. discours) — речь, «присваиваемую говорящим» (разл. жанры устного общения, дневники, письма, мемуары и пр.), ист. повество­ванию (франц. recit). Дискурс отличает­ся от объективного повествования рядом грамматич. черт (системой времен, местоимений и др.), а также коммуникатив­ными установками Е.В. Падичева. В расширит, смысле термин «дискурс» используется для обо­значения разных видов Р. и речевых про­изведений (напр., прескриптивный, прак­тический, ораторский дискурс), связ­ность и осмысление к-рых воссоздается с учетом всей совокупности не собственно языковых факторов.

Р. тесно связана с мышлением (см. Язык и мышление). Нек-рые ученые го­ворят о речевом мышлении и этапах рече-мыслит. процесса (С. Д. Кацнельсон). Мышление, как и выражающая его Р., различается по степени объективности. Наиболее общим является противопостав­ление теоретич. (объективного) и практич. (субъективного) мышления (разума, рас­судка). Соответственно различаются два вида Р. — теоретич. и практич. рассуж­дение. Цель первого — установление Е.В. Падичева ис­тины. Оно следует логич. законам, не­преложным и независимым от субъекта. Задача второго — принятие решения или предписание, т. е. выбор из ряда альтер­натив, обусловленный субъективными оценками и интересами. Каждый из этих видов Р. обладает особыми признаками (принципами установления связности, до­пустимостью и характером противоре­чий, особенностями синтаксиса, модаль­ностями и др.). В иной плоскости проти­вопоставляются практич. (обыденная, бы­товая) и поэтич. Р. Оба вида Р. субъек­тивны, но поэтич. Р., в отличие от прак­тической, допускает отчуждение от ав­тора и придает субъективному содержа­нию общечеловеческую значимость. В то же время соединение поэтич. Р. с личным опытом и Е.В. Падичева психикой воспринимающего обеспечивает ей (в отличие от практич. Р.) множественность интерпретаций.

Р. используется в разных социальных сферах и выполняет разные функции (см. Функции языка). Варьируясь, она приспосабливается к задачам и условиям своего функционирования; явления Р. ти­пизируются, образуя относительно само­стоят, системы — функциональные и ин­дивидуальные стили, к-рые характери­зуются и модификациями самой систе­мы (его лексики и в меньшей степени грамматики), и такими речевыми особен­ностями, как длина предложений, набор коммуникативных целей, степень смысло­вой полноты Р., ее информативность, спонтанность или обработанность, степень клиширования, использование образных средств, допустимость разных интерпрета­ций и косвенных смыслов и т Е.В. Падичева. п. В инди­видуальных отклонениях Р. заложены истоки языковых изменении. Язык тво­рит Р. и в то же время сам творится в Р. «Язык одновременно и орудие и продукт речи» (Ф. де Соссюр). Возможности варьирования Р., однако, не беспредель­ны. Р. должна быть понята адресатом, причем ключом к восприятию Р. служит общий для собеседников, надиндивидуаль-ный язык, а также наличие общих фоно­вых знаний и владение правилами выво­да косвенных смыслов. В известной сте­пени «интересы понимания и говорения прямо противоположны» (Л. В. Щерба). Поэтому в ходе речевой коммуникации «язык выступает в качестве необходимого предела свободы» (Э. Косерю).

При помощи Е.В. Падичева Р. происходит общение между людьми, следующее определ. социальным конвенциям. Общение соз­дает коммуникативный контекст, в к-ром реализуются речевые акты. В речевом общении может быть выделен ряд аспек­тов, соответствующих поставленной гово­рящими задаче: информативный, прес­криптивный (воздействие на адресата), экспрессивный (выражение эмоций, оце­нок), межличностный (регулирование от­ношений между собеседниками), игро­вой (апелляция к эстетич. восприятию, воображению, чувству юмора) и др. Эти аспекты, часто соприсутствующие в Р., могут обособляться, создавая самостоят, формы общения — речевые жанры, «язы­ковые игры» (Л. Витгенштейн), различ­ные не только по целям, но и по распре­делению ролей и коммуникативных ин­тересов собеседников Е.В. Падичева, речевой тактике, условиям успешности, предпочтительным синтаксич. структурам, принципам ус­тановления связности реплик и др.

Р. как один из видов социальной ак­тивности человека переплетается с др. формами деятельности, в т. ч. трудовой, в процессе осуществления к-рой она и возникла. Р. полифункциональна и с этой точки зрения исследуется прагма­тикой. Подход к Р. как форме деятель­ности (см. Речевая деятельность) ха­рактерен для социо- и психолингвистич. исследований, изучающих процессы и ме­ханизмы речеобразования, возникнове­ние речевых ошибок и нарушений Р. (см. Нейролингвистика), отношение ре­чевых действий к др. видам социальной активности человека (работы Н. И. Жинкина, А. Р. Лурия, А Е.В. Падичева. Н. Леонтьева, А. А. Леонтьева и др.), роль Р. в форми­ровании сознания и проявлениях подсоз­нательного, внутреннюю речь, процессы развития детской речи и др.

Р. рассматривается как вид сознатель­ной и целенаправленной деятельности также в концепции лингвистической фи­лософии.

В рамках лингвистич. философии сформировалась теория речевых актов в ее совр. версии (работы Дж. Остина, Дж. Р. Сёрла и др.).

Теоретич. разработка проблемы языка и Р. связана с именем Соссюра (см. Же­невская школа), относившего различение языка и Р. к самому предмету исследова­ния — феномену языка (в его термино­логии langage 'речевая деятельность'), в к-ром, как считал он Е.В. Падичева, соединены объек­ты принципиально разной природы: язык (languc) и речь (parole). Он считал, что, хотя в своем существовании язык и Р. взаимообусловлены, они несводимы друг к другу и не могут рассматриваться с одной точки зрения, а «речевая дея­тельность, взятая в целом, непознавае­ма, так как она неоднородна». Соссюр поэтому настаивал на разграничении лин­гвистики языка и лингвистики Р. Кон­цепция Соссюра подвергалась критике за слишком резкое разграничение языка (системы языка) и Р., поведшее к чрез­мерной абстрактности метаязыка линг­вистики, предмет к-рой ограничивался системой языка. Идея неоднородности, диалектической противоречивости фено­мена языка высказывалась учеными и раньше. Так Е.В. Падичева, Гумбольдт различал язык, определяемый им как деятельность духа (energeia), форму языка — постоянные элементы и связи, реализуемые в речевой деятельности, и продукт этой деятельно­сти (ergon).

В сов. яз-знании 30-х гг. 20 в. язык рассматривался как полифункциональный феномен, изучение к-рого не может быть отделено от конкретных форм Р. Систе­ма языка определялась как совокупность правил речевой деятельности (работы Щербы, Л. П. Поливанова, С. И. Бернштейна и др.). Мысль Соссюра о сопри­сутствии в феномене языка элементов сис­темы и Р., напротив, побуждала форму­лировать достаточно жесткие принципы их разграничения. А. X. Гардинер предложил «применять наименование „язык" ко всему тому Е.В. Падичева, что является традицион­ным и органическим в словах и сочета­ниях слов, а наименование „Р." — ко всему тому, что определяется конкрет­ными условиями, „значением" и „на­мерением" говорящего». Достоянием Р. он считал прежде всего функции слов в высказывании и соответственно такие категории, как субъект, объект, насто­ящее историческое, предложение, пони­маемое как отнесенное к действительно­сти высказывание (грамматич. структуру предложения Гардинер считал фактом языка).

Сходные мысли уже раньше высказы­вались И. А. Бодуэном де Куртенэ, раз­граничивавшим два вида единиц языка — единицы языковые и функционально-ре­чевые. В сов. яз-знании А. И. Смирницкий относил к языку все то, что Е.В. Падичева вос­производится в Р. (слова, фра­зеологизмы, морфологич. формы), а к Р. — все то, что производится в процессе коммуникации (словосочетания, конкрет­ные предложения). Подобная точка зре­ния вызвала возражения тех, кто видел в языке и Р. два аспекта одного феномена. Т. П. Ломтев полагал, что «все лингвистические единицы явля­ются единицами языка и речи: одной стороной они обращены к языку, другой — к речи». Единицы Р. суть реализации единиц языка. Эта точка зрения может быть применена к таким конструктивным единицам, как фонемы, морфемы, сло­ва, синтаксич. структуры, ср. такие пары единиц, как фон и фонема, морф и морфе Е.В. Падичева­ма, в к-рых «эмический» член принадле­жит системе языка и характеризуется ин­вариантными признаками, реализуемы­ми в речевых вариантах (морфах, фо­нах). Между тем отрезки, получаемые в результате членения речевого потока по фонетич. и конкретно-смысловым при­знакам, т. е. слоги, такты (синтагма, в по­нимании Щербы), сверхфразовые един­ства (для письм. речи — абзацы), рас­сматриваются обычно только как едини­цы Р. (текста), хотя и они обладают нек-рыми типовыми характеристиками. Различение единиц языка и Р., согласно этому взгляду, оказывается обусловлен­ным величиной расхождений между фик­сируемым в системе языка типом и его речевыми реализациями. Для фонемы, морфемы и Е.В. Падичева слова это соотношение яв­ляется иным, чем для предложения. Нек-рые ученые предложили выделять в языке иные, хотя и соотносительные с противопоставлением языка и Р. аспек­ты. В информатике и теории коммуника­ции, оперирующих не только естествен­ными, но и искусств, языками, использу­ется противопоставление кода и сообще­ния. Те, кто рассматривает Р. в статиче­ском, структурном аспекте, пользуются противопоставлением системы и текста (Л. Ельмслев).

В ряде концепций выделяется не два, а три аспекта языка. Мысль о возможности троякого подхода к языку, перекликающаяся с идеями Гумбольдта, была высказана в 1931 Щербой, к-рый различал: речевую деятельность (процес­сы говорения и понимания Е.В. Падичева Р.), производи­мую психофизиологич. механизмами ин­дивида; языковую систему (словарь и грамматику языка); языковой материал, т. е. совокупность всего говоримого и по­нимаемого в той или другой обстановке. Косерю присоединил к оппозиции языка и Р. третий компонент — норму, понимае­мую как социально закрепленный узус — обязат. формы и стереотипы, принятые в данном обществе. Сюда он относил не только явления Р. (напр., ситуативно обусловленные стереотипы), но и явления языка, такие, как отклоняющиеся от продуктивного образца парадигмы скло­нения и спряжения. Тем самым в системе языка и в Р. был выделен нек-рый «окаменевший» компонент, охраняемый от изменений нормирующей Е.В. Падичева деятельно­стью общества. Нек-рые исследователи (И. М. Коржинек, Г. В. Колшанский) сводят оппозицию языка и Р. к противо­поставлению реального объекта его науч. описанию (теоретич. модели). Эта точка зрения, заменяющая онтологич. различие эпистемическим, уязвима, т. к. ставит существование языка (системы языка) в зависимость от существования лингвисти­ки, разрабатывающей модели его описа­ния, сама же система языка утрачивает стабильность, поскольку одна и та же ре­чевая реальность допускает различия в моделировании. Соссюровское противо­поставление языка и Р. обернулось, т. о., проблемой реальности и объектив­ности системы языка. Последняя либо определялась как часть или аспект Р. (текста), либо отождествлялась с науч. моделью Е.В. Падичева, базирующейся на речевом ма­териале, либо понималась как нек-рая психологич. или социопсихологич. кате­гория — языковое знание, языковая спо­собность человека, «совокупность отпе­чатков, имеющихся у каждого в голове» (Соссюр). Совр. версией психологич. тра­диции является введенное Н. Хомским противопоставление языковой компе­тенции и языкового исполнения (compe­tence and performance), представляющее собой аналог оппозиции языка и Р. Ком­петенция понимается как нек-рое порож­дающее устройство, создающее речевые произведения. Термин «исполнение», применявшийся уже Соссюром (франц. execution), умаляет творч. ха­рактер речеобразования.

В итоге развития идей языка и Р. в каждом из этих соотносит, понятий был выделен статич Е.В. Падичева. и динамич. аспекты. Динамич. сторона Р. соответствует деятель­ности, взятой во всей полноте ее характе­ристик (физических, психических и со­циальных); статич. сторона Р. соответ­ствует выделенному из речевой деятель­ности и зафиксированному тем или иным способом тексту. Лингвистика Р. распа­дается на две взаимодополняющие обла­сти: теорию речевой деятельности и рече­вых актов, анализирующую динамику Р., и лингвистику текста, обращенную к статич. аспекту Р. Теория текста теснее связана с лит-ведением и стилистикой, теория речевой деятельности разрабаты­вается во взаимодействии с психологией, психофизиологией и социологией. Р. яв­ляется объектом изучения не только линг­вистов (психолингвистов, социолингвистов, нейролингвистов, фонетистов, спе Е.В. Падичева­циалистов по стилистике), ее изучают пси­хологи, физиологи, логопеды, специалис­ты по теории коммуникации и информа­тике (интеракционным системам), но высшей нервной деятельности, по акусти­ке. Проблемы Р. находятся в фокусе вни­мания философов, логиков, социологов, литературоведов.

СВЕРХФРАЗОВОЕ ЕДИНСТВО (слож­ное синтаксическое целое, микротекст, период) — отрезок речи в форме после­довательности двух и более самостоятель­ных предложений, объединенных общ­ностью темы в смысловые блоки. С. е. имеется в устной и письменной, диалогич. и монологич. речи, в прозе и стихах и т. д. Оно может совпадать с абзацем, быть больше и меньше абзаца.

Миним. С. е. составляют: вопрос и Е.В. Падичева от­вет; высказывание, состоящее из посыл­ки и вывода; описания одного и того же предмета (лица); С. е. всегда составляет и катафорич. субститут с последующим разъяснением, напр.: «Это положение обусловлено следующими факторами: во-первых ..., во-вторых....». Одно С. е. может соответствовать и краткому объ­явлению, краткой газетной заметке, те­леграмме, цитате.

Как объект лингвистич. исследования и часть общей проблемы лингвистики текста С. е. изучается с т. зр. более полного раскрытия смысла предложе­ния в речи, его прагматич. аспекта и ак­туального членения и др., к-рые наиболее полно раскрываются в окружении пред­ложений, снимающих смысловую и синтаксич. неоднозначность. Наличие окру­жения Е.В. Падичева позволяет при развертывании повествования, диалога опускать самооче­видные элементы, обозначенные в пред­шествующем предложении, т. е. осуще­ствлять принцип экономии. Понятие С. е. позволяет восстановить недостающие звенья при переходе от синтаксиса предложения к синтаксису целого текста. С. е. может изучаться с т. зр. семантики, синтаксиса, актуального членения, праг­матики.

Одни лингвисты рассматривают С. е. как речевую единицу, объединяющую неск. предложений (от предложения — к тексту), другие — как фрагмент текста (сегментация речевого произведения на дискретные единицы иного уровня, чем предложение). Исследуются проблемы взаимоотношения С. е. и высказывания; С. е. и абзаца (нек-рые лингвисты отож­дествляют их); семантич. отличия С. е. от Е.В. Падичева сложного предложения. Установлено, что синтаксически самостоят, предложе­ния, составляющие С. е. (напр.: «Сереб­ро — дорогостоящий металл. Мы редко используем его в качестве проводника»), выражают большую смысловую значи­мость, чем придаточные предложения в составе сложноподчиненного («Посколь­ку серебро дорогостоящий металл, мы редко используем его в качестве провод­ника»).

Связь между предложениями С. е. (анафорическая и катафорическая) обе­спечивается общностью заданной темы, развертыванием части предшествующего предложения в последующем, всеми ви­дами тема-рематической прогрессии, пе­рифразами, повторной номинацией, раз­делит, паузами между С. е., порядком слов, местоимениями, синтаксич. и ритмич. параллелизмом.

Мысль о важности исследования «ре­чевой единицы» большей, чем Е.В. Падичева предло­жение, восходит к А.X. Востокову, Ф. И. Буслаеву, А. М. Пешковскому. В 40—50-х гг. 20 в. о С. е. писали Л. А. Булаховский, И. А. Фигуровский, Н. С. Поспелов. К. Боост, X. Вайнрих. Большое значение для разработки вопро­сов связной речи имело учение В. Матезиуса (и его последователей Ф. Данеша, Я. Фирбаса и др.) об актуальном члене­нии предложения. С. е. стало предметом широкого изучения в 60—70-х гг. 20 в.

СЛОВАРИ ЛИНГВИСТИЧЕСКИХ ТЕРМИНОВ — разновидность отрас­левых терминологических словарей. По способу организации словарного материа­ла все С. л. т. делятся на собственно сло­вари (лексиконы) — алфавитные или тематич. реестры терминов Е.В. Падичева разл. степени информативности — и тезаурусы, фик­сирующие семантич. отношения между терминами. Элементы тезаурусного спо­соба организации терминология, лексики присутствуют и в обычных С. л. т. в виде указаний на синоним, коррелят, область употребления, дисциплину и т. п. По охвату спец. лексики С. л. т. делятся на общие, ставящие своей задачей дать возможно более полный перечень терми­нов всех областей яз-знания (экстенсив­ный тип), и специализированные, к-рые представляют термины на­правления, отд. лингвистич. школ или к.-л. одного раздела яз-знания (интен­сивный тип). Ведущей тенденцией линг­вистич. лексикографии является увели­чение числа словарей второго типа Е.В. Падичева.

По степени информативности словар­ной статьи объяснительным (экспланаторным) словарям противопо­ставляются номенклатурные (словники — списки терминов, не сопро­вождаемые к.-л. информацией, ср. сло­вари Дж. Патерноста, Р. Нэш, В. Васчен-ко) и глоссарии (списки минималь­но аннотиров. терминов, ср. словарь, Д. Стейбла). Информативность словника достигается использованием тезаурус­ного приема — группировки терминов по темам с учетом родо-видовых связей (Словарь слав, лингвистич. терминоло­гии 1977—79).

Объяснительные словари по способу толкования делятся на энциклопе­дические (содержащие такие сведе­ния о понятии, наз. термином, как его история, одно или неск. толкований, ил­люстрации, библиографию) и толко­вые (объясняющие термины посредст­вом дефиниции и неск. примеров Е.В. Падичева).

К энциклопедич. С. л. т. общего типа относятся: многотомный словарь И. Кноблоха (продолжающееся изд.), словарь О. Дюкро и Ц. Тодорова (тематический), 3. Голомба и др., Р. Хартмана и Ф. Стор-ка, А. Митема, А. Мартине (ред.), Б. Потье, Р. Симеона, Т. Левандовского и др. В истории отечеств, лингвистики такой тип словаря представлен словарем Л. И. Жиркова и незаконченным тру­дом Е. Д. Поливанова. К энциклопедия, спец. словарям относятся словарь соссюровской терминологич. лексики Р. Энглера, словарь В. Абрахама, переведенные на рус. яз. словари Э. П. Хэмпа и П. Вахека.

К толковым словарям общего типа относятся словари Э. Спрингетти, М. Э. Пей Е.В. Падичева, Ж. Мунена, Р. Конрада (из­датель). Особое место среди толковых С. л. т. занимает фундаментальный «Словарь лингвистических терминов» О.С. Ахмановой (1966; 7 тыс. терминов), представляющий собой не только обобще­ние всего предшествующего терминологич. опыта, но и новый тип словаря, сочетаю­щий одновременно толкование термина, перевод его на четыре языка, иллюстра­ции реального функционирования тер­мина, примеры языковых явлений, обо­значаемых термином, и классификацию терминологич. микросистем, входящих как часть в метаязык лингвистики. Этот словарь представил наиболее полное описание сложившегося к 60-м гг. 20 в. метаязыка сов. яз-знания.

Если общие толковые С. л. т. отражают как современную, так и традиционную лингвистич. терминологию, то Е.В. Падичева специализиров. толковые С. л. т. ограничиваются терминологией отд. лингвистич. направ­лений. В этих словарях часто применя­ется цитатный принцип подачи материала (ср. словари Хэмпа, В. 3. Демьянкова). Объяснительные С. л. т., как правило, одноязычны (иногда заглавное слово снаб­жается иноязычными эквивалентами, ср. словари Ахмановон, Голомба, Спрингетти); номенклатурные словари, напротив, дву- и многоязычны, т. е, их цель — сопоставление лингвистич. терминологии. С. л. т. в миним. степени присуща нор­мативность, поскольку осн. целью всех С. л. т. является воспроизведение уже сложившегося термнноупотребления.

Возникновение С. л. т. как особого лек-сикографич. жанра относится к кон. 1У в. Однако и до этого лингвистич Е.В. Падичева. тер­минология находила отражение в более широких справочных изданиях, напр, энциклопедиях (см. Энциклопедии линг­вистические), толковых словарях обще-употребит. языка и т. п. Первые С. л. т. носили узкодидактич. характер и отра­жали лингвистич. терминологию в рамках школьного преподавания. В истории отечеств, лингвистики образец такого С. л. т.— «Соображение педагогического совета Минской гимназии об установле­нии общей грамматической терминоло­гии» (1871). Расцвет лингвистич. лекси­кографии относится к 60-м гг. 20 в., что связано с появлением новых линг­вистич. дисциплин и увеличением числа школ и направлений, выработавших собств. метаязык.

СТИЛИСТИКА — раздел языкознания, имеющий основным предметом стиль во всех языковедческих значениях Е.В. Падичева этого термина — как индивидуальную манеру исполнения речевых актов, как функцио­нальный стиль речи, как стиль языка и т. д. Однако задачи С. шире, нежели только изучение стиля; она исследует эволюцию стилей в связи с историей лите­ратурного языка, язык художествен­ной литературы в его эволюции, уни­версальные приемы языкового построе­ния произведений лит-ры (соприкасаясь с поэтикой), а также жанры общения (со­прикасаясь с прагматикой). Предметом С. является также изучение экспрессив­ных средств языка (см. Коннотация), фигур речи и тропов, к-рые не связаны с к.-л. одним определ. стилем.

Совр. С. понимается различно в раз­ных лингвистич. направлениях и школах Е.В. Падичева, причем каждое понимание имеет объек­тивное основание в связи с многосторон­ностью осн. предмета С.— стиля.

1) Наиболее узкое понимание С. (исто­рически не первое) было выдвинуто амер. дескриптивной лингвистикой в 40— 50-х гг. 20 в. Поскольку структура языка понималась дескриптивистами как аран­жировка его элементов в речи в пределах от морфемы до предложения включитель­но, С. отводилось изучение структуры единиц, более крупных, чем предложе­ние,— аранжировка предложений, их группировка в абзацы и т. д. (А. А. Хилл и др.); этот подход может быть назван дескриптивной С.

2) Более широкое понимание С., непо­средственно исходящее из предыдущего, характерно для современной, гл Е.В. Падичева. обр. английской, лингвистики текста. То, что дескриптивисты определяли как стилистич. вариативность, т. е. построение текста на более длинных отрезках, чем предложение, в лингвистике текста рас­сматривается как проявление общих зако­номерностей построения текста. Соот­ветственно понятие вариативности, сво­бодного выбора говорящим или автором текста приемов и форм сильно ограничи­вается, и С. отождествляется с граммати­кой текста (У. Хендрикс и др.); тем не менее в этом смысле можно говорить о текстовой С.

3) С., выходящая за пределы текста, как учение о соотношении текста с внетекстовыми (общеязыковыми, «кодовы­ми» и т. п.) подсистемами языка — сти­лями, была разработана исторически ранее, в Е.В. Падичева 30—40-х гг. 20 в., лингвистами пражской лингвистической школы. Текст, вообще речевой акт, устный или письменный, с этой точки зрения пред­стает как результат выбора говорящим языковых форм из заранее данных язы­ком возможностей — фонетических, грам­матических, лексических (слов), син­таксических, и как их комбинация в ре­чевом акте в зависимости от его цели («функции»). Основу такого истолкова­ния С. составило понятие «коммуникативного», или «функционального, стиля речи; этот подход, к-рый можно назвать функциональной С., смыкает­ся с социолингвистикой.

Понятие функционального выбора, в свою очередь, восходит к концепции Ш. Балли, согласно к-рой в языке кон­статируются многочисл. синонимич. фор­мы и Е.В. Падичева их ряды, один из последних состав­ляет «нейтральный фон», а другие отли­чаются той или иной дополнит, окрас­кой — именно стилистической. Балли понимал эту окраску гл. обр. как экс­прессивную — «сниженную», разг.-фа­мильярную, или, напротив, «высокую», книжную (ср., напр., рус. «лицо» — ней­тральное, «лик»—высокое, «рожа» — сниженное).

Названные подходы составляют совр. языковедч. С. в узком смысле слова. Параллельно с оформлением этого осн. ядра С. дополнительно развивались еще два ее направления.

4) С одной стороны, в противопостав­лении развивающемуся учению о струк­туре языка (см. Система языковая), С. стала осознаваться как общее учение об употреблении языка (в сов. яз Е.В. Падичева-знании — Г. О. Винокур), что отве­чало повсеместному сдвигу лингвистики 50-х гг. 20 в. к исследованию «языка в действии» (Э. Бенвенист), использова­ния языка говорящими в разных ситуа­циях, предпосылок успешного совершения речевых актов и т. п.; эти вопросы вклю­чаются в сферу языковой прагматики, и, следовательно, можно говорить о прагматической С. С др. сторо­ны, в концепции Винокура разл. обществ, употребление языка вообще носит ист. характер, и в этом смысле учение об об­ществ, употреблении является ист. С. об­щего языка. Уже с 30-х гг. 20 в. синхрон­ная С. совр. языка стала рассматривать­ся — гл. обр. в стилистич. концепции В Е.В. Падичева. В. Виноградова — как этап в истории лит. языка; этот подход определяется как историческая С.

5) Наконец, С. общенар. языка всегда, но особенно интенсивно начиная с 20-х гг. 20 в., рассматривается в связи с языком худож. лит-ры и творчеством отд. круп­ных писателей, необходимость этого (от­рицавшаяся, напр., в концепции Балли) непреложно вытекает из концепции Ви­ноградова (а также работ Л. Шпитцера и др. на Западе). Это расширение состави­ло предмет С. языка худож. лит-ры и тесно смыкается с поэтикой. '

Все названные подходы составляют совр. языковедч. С. в широком смысле слова. При этом подходы 3 и 4 часто используются при обучении языку и иногда Е.В. Падичева рассматриваются как практи­ческая С., к-рая имеет целью обучить стилистич. нормам родного языка.

В центре теоретической С. находится проблема речевого акта и тек­ста как его результата. Обычный рече­вой акт состоит из 3 компонентов: автор акта («отправитель», адресант); текст; воспринимающий акт («получатель», ад­ресат). Соответственно этому разделяют­ся: С. от «автора», иногда называе­мая «генетической»,— исследование ав­торского выбора речевых средств, замыс­ла («идеи») и его исполнения (воплощения в текст); С. виутр. построе­ния самого текста, иногда рас­сматривающаяся как воплощение собств. законов данного речевого жанра и назы­ваемая в этом случае «имманентной» С.; С. адресата, рассматривающая интерпретацию Е.В. Падичева адресатом замысла от­правителя речи, а также сам «образ ад­ресата», или «фактор адресата», снова со­прикасающийся с замыслом автора речи.

Это трехчастное деление находит пол­ную параллель в литературоведч. С. (благодаря чему она и оказывается свя­занной со С. языковедческой), в к-рой вычленяются: проблема «образа автора», детально исследованная в концепции Ви­ноградова; проблема структуры текс­та, составляющая предмет исследова­ний т. наз. структуральной поэтики (от Н. С. Трубецкого до Ю. М. Лотмана и др.; выделяются работы Р. О. Якоб­сона); проблема адресата (исследован­ная, в частности, Д. С. Лихачевым на материале др.-рус. лит Е.В. Падичева-ры; напр., адре­сат чжитий» не тот же, что адресат «хождений» как жанров древней словес­ности). Особую проблему, связанную со всеми предыдущими, составляет не­однозначность прочтений, интерпрета­ций худож. текста (напр., текст «Горя от ума» А.С. Грибоедова, по данным Ю. Н. Тынянова, как текст, полный кружковых ассоциаций и намеков 20-х гг. 19 в., и в наши дни как текст — результат богатейших ассоциаций, свя­занных с протекшими обществ, события­ми рус. жизни и традицией театральных интерпретаций). Т. о., языковедч. и литературоведч. С. имеют общую часть, включающуюся также в семиотику язы­ка и лит-ры. Тем не менее за пределами этой общей части обе Е.В. Падичева С. разграничи­ваются, и вопрос об их размежевании интенсивно исследуется (напр., в рабо­тах Г. В. Степанова).

С. одного языка может быть сравнена со С. другого или других языков, что составляет предмет сопостави­тельной С., к-рая с течением време­ни разделилась на практическую и теоре­тическую. Практич. сопоставит. С. изу­чает выборы, предпочтения, к-рые дол­жен сделать говорящий, переходя с од­ного языка на другой при обучении или при переводе. Наблюдения над выбором форм приводят к определ. обобщениям, к-рые формулируются как правила С., рекомендации при обучении иностр. язы­ку. Внутри сопоставит. С. выделилась контрастивная грамматика (см Е.В. Падичева. Контрастивная лингвистика), представляю­щая собой нек-рое сужение сопоставит. С.

Обобщения сопоставит. С. приводят к выводу, что в разных языках имеются разные предпочтит. способы выражения одних и тех же содержаний (мыслей), что, напр., нем. яз. — «глагольный», французский — «именной», «абстракт­ный»; индоевроп. языки в целом проти­вопоставляют «субстанцию» и ее «форму» (напр., «чашка чаю»), тогда как индей­ские языки соединяют их в понятии «яв­ление», и т. п. Это одна из главных проблем теоретич. сопоставит. С.; решение ее в рамках только сопоста­вит. С., дисциплины описательной, не­возможно. С., т. о., выходит в область об­щей проблемы «язык и Е.В. Падичева мышление», составляющей содержание таких разных концепций, как стадиальная типология (работы И. И. Мещанинова 30—40-х гг.), концепция языка как «промежуточного мира» между языком и мышлением (Л. Вайсгероер, см. Неогумбольдтианство), концепция «Языковой относитель­ности» (Э. Сепир и Б. Л. Уорф в США), концепции языковой «картины мира» совр. сов. ученых.

Важной проблемой теоретич. сопоста­вит. С. является вопрос о ее теоретич. языке, инструменте ее описаний. В со­поставит. С. один язык обычно описыва­ется средствами др. языка; т. о., язык описания выступает одновременно в двух функциях — как элемент сравнения ря­дом с описываемым языком и как сред­ство, форма, «план выражения Е.В. Падичева» резуль­татов, содержания этого сравнения. Язык в этой роли может быть назван эпиязыком и противопоставлен мета­языку. Различие эпиязыка и метаязы­ка играет важную роль в теории форма­лизованных языков и основаниях матем. логики (напр., в работах X. Б. Карри).

Предшественницами совр. С. были антич. и ср.-век. поэтика и в большей сте­пени риторика. Поэтика понималась как наука о поэзии, а риторика первона­чально — как наука об ораторском иск-ве; центр, часть риторики составляло учение о словесном выражении, в к-ром рассмат­ривался отбор слов и их сочетание, а так­же фигуры речи. Риторики 17—18 вв. делают центром учение о стилях Е.В. Падичева (напр., риторика А. X. Белобоцкого в России); в рус. С. значит, роль сыграла теория стилей М. В. Ломоносова и его «Ритори­ка» (1748).

Термин «С.» появился в нач. 19 в. в произв. нем. романтиков в связи с но­выми для того времени понятиями инди­видуальности творч. личности. В сер. 19 в. предпринимаются попытки научно обосновать С.— «Философия стиля» Г. Спенсера (1852) и X. Штейнталя (1866). Основы ист. С. были заложены в трудах А. Н. Веселовского («Из истории эпите­та», 1895, и др.) и А. А. Потебни.

В связи с характером С. как учения об «употреблении языка» неоднократно возникали попытки сделать ее наиболее общей филологич. дисциплиной Е.В. Падичева, подчи­няв ей как частную науку яз-знание в собств. смысле слова (впервые у нем. филологов-романтиков. А. В. и Ф. фон Шлегель в нач. 19 в., в направлении эстетического идеализма К. Фосслера).

Лингвистич. С. в совр. смысле начи­нается с работ Балли («Трактат по фран­цузской стилистике», 1909) и становится самостоят, разделом яз-знания в трудах лингвистов Пражского лингвистич. круж­ка. Оформление С. в отечеств, науке было завершено в концепции Виноградова. К совр. С. примыкает теория интерпрета­ции в компьютерной лингвистике (ра­боты В. 3. Демьянкова и др.).

ТАКСИС (от греч. taxis — построение, порядок, расположение) — языковая ка­тегория, характеризующая Е.В. Падичева времен­ные отношения между действиями (в широком смысле, включая любые разновидности предикатов): одновременность / неодновременность, прерывание, соотношение главного и сопутствую­щего действия и т. п. Т. включает аспектуальную (видовую) характеристику комплекса соотносимых во времени дей­ствий и может взаимодействовать с при­чинно-следственным и, уступительно-про­тивительными и др. значениями.

Понятие Т. в его отличиях от понятия времени (см. Время) было определено Р. О. Якобсоном: Т. характеризует сооб­щаемый факт по отношению к др. сооб­щаемому факту и безотносительно к фак­ту сообщения (в отличие от времени, ха­рактеризующего сообщаемый факт по отношению к факту сообщения). Если время относится к числу Е.В. Падичева категорий («шифтеров»), содержащих указания на отно­шение сообщаемого факта и/или его участников к факту сообщения либо к его участникам (ср. категории лица, накло­нения, засвидетельствованности), то Т. представляет собой одну из категорий («не-шифтеров»), не содержащих этих указаний (ср. категории рода, числа, залога). Якобсоном был введен и сам термин «Т.» как «греч. прообраз» пред­ложенного Л. Блумфилдом термина «по­рядок» (order). Вместе с тем широко из­вестны др. термины: чотносительное вре­мя», ч временная соотнесенность* (А. И. Смирницкий) и др. Э. Кошмидер писал о «временном отношении данного факта к другому в комплексе фактов, называемом ситуацией», и анализировал такие Е.В. Падичева «ситуационные типы», как «что-то происходило, и тем временем произошло что-то другое», «когда что-то происхо­дило, что-то произошло» и т. п.

Т. может быть выражен различными (морфологич., синтаксич., морфолого-синтаксич., лексич.) средствами, к-рые образуют функционально-семантич. поле, пересекающееся с полями темпоральности и аспсктуальности. Т. существует в каж­дом языке, однако как особая грамматич. категория, отличающаяся от вида и вре­мени,— лишь в тех языках, где имеется соотв. спец. система грамматич. форм. Якобсон, говоря о Т. как грамматич. ка­тегории, приводит в качестве примера факты нивхского яз., а также (со ссыл­кой на Б. Л. Уорфа) языка Е.В. Падичева хопи; в числе «грамматических понятий, выражаемых русскими глагольными формами», он рассматривает выражаемый дееприча­стием зависимый Т., указывающий на сообщаемый факт, сопутствующий дру­гому, главному сообщаемому факту. Как отмечает Ю. С. Маслов, во мн. языках Т. не выступает в качестве особой грамма­тич. категории, а объединяется в рамках одной комбиниров. категории либо со временем, либо с видом.

Нек-рые разновидности Т. в ряде язы­ков (франц., англ., нем., болг. и др.) находят выражение в формах относит, времен, в частности со значением предше­ствования (в формах плюсквамперфекта, будущего предварительного, в одной из функций форм перфекта). В подобных формах на Е.В. Падичева передний план могут высту­пать аспектуальные функции, историче­ски предшествовавшие выражению хронологич. отношений между действиями.

При исследовании Т. как функцио­нально-семантич. поля важно определить соотношение и взаимосвязи его централь­ных и периферийных компонентов. Так, в рус. яз. Т. выступает как функциональ­но-семантич. поле с полицентрич. струк­турой: в сфере зависимого Т. грамматич. центром являются конструкции с деепри­частием сов. и несов. вида, а в области независимого Т.— сочетания видо-временных форм: а) в предложениях с при­даточным времени, б) в предложениях с однородными сказуемыми и в сложно­сочиненных предложениях (при возмож­ном взаимодействии с лексич. элемента Е.В. Падичева­ми типа «сначала», «а затем» и т. п.).

ТЕКСТ (от лат. textus — ткань, сплете­ние, соединение) — объединенная смыс­ловой связью последовательность знако­вых единиц, основными свойствами к-рой являются связность и цельность.

В семиотике под Т. понимается осмыс­ленная последовательность любых зна­ков, любая форма коммуникации, в т. ч. обряд, танец, ритуал и т. п.; в яз-знании Т.— последовательность вербальных (словесных) знаков (см. Знак языковой). Правильность построения вербального Т., к-рый может быть устным и письмен­ным, связана с соответствием требова­нию «текстуальности» — внеш. связ­ности, внутр. осмысленности, возможности своевременного восприятия, осуществле­ния необходимых условий коммуникации и т. д. Для обоих Е.В. Падичева видов Т.— письменного и устного — существенным является воп­рос о его идентичности, о т. наз. канонич. форме, исследуемый особой отраслью филологии — текстологией. Яз-знание описывает специфич. средства, обеспечи­вающие смысловые установки, передавае­мые в Т.: лексич. средства типа частиц, вводных слов и т. п., тектонич. средства— изменение порядка слов в зависимости от текстовой установки, интонационные сред­ства (для звуковых Т.), особые графич. средства — подчеркивания, шрифтовые выделения, пунктуация (для письм. Т.), Правильность восприятия Т. обес­печивается не только языковыми едини­цами и их соединениями, но и необходи­мым общим фондом знаний, коммуника­тивным фоном, поэтому восприятие Т Е.В. Падичева. связывается с пресуппозициями. Дискуссионным является вопрос о миним. про­тяженности Т. (напр., может ли считаться Т. одна коммуникативная реплика). Воз­можность детального анализа Т. (в осо­бенности худож. Т.) обеспечивается зна­чит, достижениями в области собственно языковой системы (кода) для Т.; т. о., он изучается как «язык в действии».

Изучение Т. в разных странах осуществ­ляется под разными названиями: лингви­стика Т., структура Т., герменевтика Т. (т. е. выявление системы неочевидных смысловых связей и оппозиций), грамма­тика Т.; онтологич. статус каждой из этих дисциплин определен нечетко, и в целом можно говорить о более общей дис­циплине — теории текста.

ТЕМА [от Е.В. Падичева греч. thema — то, что положено (в основу)] — 1) компонент актуального членения предложения, исходный пункт сообщения (предложения) — то, относи­тельно чего нечто утверждается в данном предложении. Т. может быть любой член (или члены) предложения. Распознается по начальной позиции в предложении («Ж и т ь — значит дышать»), по харак­теру ударения; при наличии ремовыделит. конструкций (см. Рема) — негативным способом (т. е. вычитанием из состава предложения ремы); по контексту, ситу­ации (часто это повторенные или само­очевидные элементы, спроецированные содержанием предшествующего предло­жения). Возможна также «новая» Т., не имеющая денотата в предшествующем предложении. Т. «скрепляют» текст; от правильно выбранной Т. предложения во Е.В. Падичева многом зависит ситуационная связ­ность предложений.

По мнению А. А. Шахматова, Г. Пауля, О. Есперсена и др., на Т. ориентировано внимание говорящего; напротив, Я. Фирбас, Ф. Данеш и др. полагают, что Т. со­держит второстепенную информацию и обладает наименьшей степенью коммуни­кативного динамизма. Однако полнота информации создается динамич. сочета­нием Т. и ремы, всей пропозицией. Шах­матов, Л.В. Щерба отмечали, что Т. соответствует логич. субъекту суждения.

2) В индоевропеистике — общеиндоев­ропейская производная глагольная осно­ва на -о-, чередующаяся с -е- (см. Тема­тическая гласная).

• См. лит. при ст. Актуальное членение предложения. В. Е. Шевякова.

ФРАЗА (от греч. phrasis — выражение Е.В. Падичева, способ выражения) — 1) основная еди­ница речи, выражающая законченную мысль; смысловое единство, целостность к-рого создается интонационными сред­ствами (объединяющей фразовой инто­нацией того или иного типа и паузами, отделяющими данную Ф. от соседних), а также определенной синтаксической структурой. Ф. может соответствовать предложению, к-рое характеризуется формальными синтаксич. признаками (напр., предикативностью), но интона­ция превращает во Ф. и последователь­ность слов, предложением не являющую­ся. В нек-рых случаях фразовое оформ­ление может получить часть предложения (см. Парцелляция). Ф. состоит из одной или неск. синтагм. В односинтагменной

Ф. интонационный центр синтагмы (синтагматич. ударение) и интонационный центр Ф. (фразовое ударение) совпадают. В многосинтагменной Ф. функции Е.В. Падичева фразо­вого ударения выполняет одно из синтаг­матических, а именно ударение наиболее важной по смыслу синтагмы. Интонаци­онная организация Ф. включает в себя синтагматич. членение Ф., распределе­ние акцентных характеристик слов, в совокупности передающих тема-рематич. структуру высказывания (см. Тема, Рема), мелодич. рисунок отд. синтагм и всей Ф., взаимоотношение составляющих Ф. синтагм по относит, темпу произне­сения и уровню интенсивности, просодии, тембр Ф.; 2) в нестрогом терминологиче­ском употреблении — то же, что предло­жение; 3) любое интонационно-смысловое единство, ограниченное с двух сторон паузами. В таком употреблении термина «Ф.» в нем объединяются понятия Ф. и синтагмы.

ФУНКЦИИ ЯЗЫКА —1) роль Е.В. Падичева (упот­ребление, назначение) языка в человече­ском обществе; 2) детерминированное соответствие (зависимость) единиц одного множества единицам др. множества; вто­рое значение чаше применяется к едини­цам языка (напр., соотношение аффик­сов и корней слов).

Ф. я. представляют собой проявление его сущности, его назначения и действия в обществе, его природы, т. е. они являют­ся его характеристиками, без к-рых язык не может быть самим собой. Двумя главнейшими, базовыми Ф. я. являют­ся: коммуникативная — быть «важнейшим средством человеческого об­щения» (В. И. Ленин), и когнитив­ная (познавательная, гносеологичес­кая, иногда называемая экспрессивной, т. е. выражения деятельности сознания) — быть «непосредственной действительностью мысли» (К Е.В. Падичева. Маркс). К ним тоже в качестве базовых добавляют эмо­циональную Ф. я. — быть одним из средств выражения чувств и эмоций, и метаяэыковую (металингви­стическую) Ф. я.— быть средством ис­следования и описания языка в терми­нах самого языка. Базовые Ф. я. взаи-мообусловливают друг друга при ис­пользовании языка, но в отд. актах речи и в текстах выявляются в разной сте­пени. С базовыми, как первичными, соотносятся частные, как производные, Ф. я. К коммуникативной функции от­носятся контактоустанавливающая (фатическая), конативная (усвоения), волюнтатив­ная (воздействия) и функция хра­нения и передачи нац. са­мосознания, традиций культуры и исто­рии Е.В. Падичева народа и нек-рые другие. С когни­тивной совмещаются функции: орудия познания и овладения общественно-ист. опытом и знаниями, оценки (аксеологическая), а также — денотации (номина­ции), референции, предикации и нек-рые другие. С эмоциональной функцией свя­зана модальная функция и соотносимо вы­ражение творч. потенций, к-рое в разных науч. областях объединено с когнитивной функцией, но наиболее полно реализу­ется в худож. лит-ре, особенно в поэзии (поэтическая функция).

Реализация коммуникативной функции в разных сферах человеческой деятельно­сти определяет общественные Ф. я. Ю. Д. Дешериев различает языки с макс. объемом обществ, функций — междунар. и межнац. общения, далее идут группы Е.В. Падичева языков, объем обществ, функций к-рых сужается: языки национальностей и на­родностей, существующие в письменной (лит.) и разговорной формах, включаю­щие территориальные и социальные диа­лекты, затем племенные разг. языки (нек-рые из них в развивающихся стра­нах обретают статус офиц. письм. язы­ков) и языки с миним. объемом обществ. Ф. я. — т. наз. одноаульные беспись­менные языки. Характер взаимосвязей между языковыми и социальными струк­турами изучается социолингвистикой.

Интерес к установлению Ф. я. наме­тился в 20 в. До этого слово «функция» применялось нетерминологически (напр., у Г. Пауля, А. А. Потебни) для обозна­чения роли единиц в синтаксисе (функ­ция подлежащего Е.В. Падичева, функция дополнения) и в морфологии (функция формы, функ­ции флексии). Позже функцию стали по­нимать как значение формы, конструкции (О. Есперсен), как позицию в конструк­ции (Л. Блумфилд). Все это обуслови­ло возникновение частнонаучного толко­вания функции как грамматик, значения, роли (Л. Теньер), употребления языко­вых единиц (см. Функциональная грам­матика. Функциональная лингвистика).

В «Тезисах Пражского лингвистического кружка» (1929) было обосновано опреде­ление языка как функциональной систе­мы и описаны две функции речевой дея­тельности: общения и поэтическая. Нем. психолог К. Бюлер выделил в свете семиологич. принципа три Ф. я. как прояв­ляющиеся в любом акте речи: функцию Е.В. Падичева выражения (экспрессивную), соотноси­мую с говорящим, функцию обращения (апеллятивную), соотносимую со слушаю­щим, и функцию сообщения (репрезента­тивную), соотносимую с предметом, о к-ром идет речь. Вопрос о кол-ве и харак­тере Ф. я. многократно обсуждался, в были отделены Ф. я. и функции единиц языка. А. Мартине постулирует наличие трех Ф. я.: главной — коммуникативной, выразительной (экспрессивной) и эстети­ческой, тесно связанной с первыми дву­мя. Р. О. Якобсон с учетом постулатов теории коммуникации к трем участникам акта речи — говорящему (отправитель, адресант), слушающему (получатель, адресат) и предмету речи (контекст, ре­ферент) — добавил еще три: контакт (ка­нал связи), код и сообщение Е.В. Падичева, и соответ­ственно выделил шесть Ф. я.: экспрес­сивную (выражения, эмотивную), ко-нативную (усвоения), референтивную (коммуникативную, денотативную, ког­нитивную), фатическую (контактоуста-навливающую), метаязыковую и поэти­ческую (понимая последнюю как вообще форму сообщения). Критики этой теории отмечают, что все функции по существу являются разновидностями коммуника­тивной и выступают как однопорядковые.

Рассматривая речевую деятельность как единство общения и обобщения, А. А. Леонтьев отделил Ф. я., проявляю­щиеся в любой ситуации общения, от функций речи как факультативных, возникающих в особых ситуациях. В сфере общения к Ф. я. отнесена коммуни­кативная, а в сфере обобщения — функ­ция орудия мышления, функция суще­ствования обществ Е.В. Падичева.-ист. опыта и нац.-культурная функция; все они могут дуб­лироваться неязыковыми средствами (мнемонич. средства, орудия счета, пла­ны, карты, схемы и т. п.). К функциям речи отнесены: магическая (табу, эвфе­мизмы), диакритическая (компрессия речи, напр, в телеграммах), экспрессив­ная (выражение эмоций), эстетическая (поэтическая) и нек-рые др. В. А. Аврорин в числе Ф. я. назвал четыре: комму­никативную, экспрессивную (выражения мысли), конструктивную (формирования мысли) и аккумулятивную (накопления обществ, опыта и знаний), а в числе функ­ций речи — шесть: номинативную, эмо-тивно-волюнтативную, сигнальную, поэ­тическую, магическую и этническую. Нек-рые исследователи выделяют св. 25 Ф. я. и функций единиц языка Е.В. Падичева.

В 70—80-х гг. 20 в. обозначилось стремление связать Ф. я. с аппаратом их реализации в системе и структуре языка (М. А. К. Халлидей). Ю.С. Степанов на основе семиотич. принципа вывел три Ф. я.: номинативную, синтаксическую и прагматическую, как универсальные свойства языка, соответствующие трем аспектам общей семиотики: семантике— номинация, синтактике — предикация и прагматике — локация. Первичным ап­паратом номинации выступают характе­ризующие знаки (именные и глагольные классы слов), предикации — элементар­ные синтаксич. контактные словосоче­тания, локации — дейксис ситуации общения («я-здесь-сейчас»), а вторичный аппарат образуется на основе транспо­зиции знаков. Эти Ф. я., согласно данной теории, лежат в основе Е.В. Падичева всех возможностей использования языка как средства обще­ния, познания и воздействия.

Проблема Ф. я. вызывает особый ин­терес в связи с расширением сферы изуче­ния языка в действии, особенностей раз­говорной речи, функциональных стилей, лингвистикой текста и т. д. Перед ис­следователями стоят задачи установле­ния, как и какие средства системы и структуры языка служат преим. для вы­явления той или другой Ф. я.

ФУНКЦИОНАЛЬНО - СЕМАНТИЧЕ­СКОЕ ПОЛЕ – система разноуровне­вых средств данного языка (морфологи­ческих, синтаксических, словообразовательных, лексических, а также комбини­рованных – лексико-синтаксических и т. п.), взаимодействующих на основе общ­ности их функций, базирующихся на определ Е.В. Падичева. семантич. категории (см. Катего­рия языковая). Ф.-с. п. аспектуальности, темпоральное, залоговости, локатив-ности и т. п. представляют собой разно­видности языковых категорий. Ф.-с. п. включают не только грамматич. единицы, классы и категории как исходные систе­мы, но и относящиеся к той же семантич. категории элементы их среды. Термин «Ф.-с. п.» связан с представлением о группировке (упорядоченном множест­ве) взаимодействующих языковых средств и их системно-структурной организации (параллельный термин «функционально-семантическая категория» подчеркивает семантико-категориальный аспект того же предмета исследования). Понятие «Ф.-с. п.» включается в систему понятий и терминов грамматики, исследующей языковые единицы не только в направ­лении Е.В. Падичева от формы к значению, но и от зна­чения к форме.

Понятие поля в грамматике разрабаты­вается в сов. яз-знании с 60—70-х гг. 20 в. (В. Г. Адмони, М. М. Гухман, Е. В. Гулыга, Е. И. Шендельс, А. В. Бондарко и др.). Во мн. отношениях оно опирается на теорию понятийных катего­рий И. И. Мещанинова (см. Понятийные категории), на учение В. В. Виноградо­ва о модальности как о семантич. катего­рии, имеющей в языках разных систем смешанный лексико-грамматич. характер. Виноградовым была выявлена система форм и видов выражения категории мо­дальности в рус. яз. в сфере синтаксиса, морфологии Е.В. Падичева и тех лексич. элементов, к-рые, по выражению Л. В. Щербы, вы­полняют «строевую» роль.

В основе каждого Ф.-с. п. лежит определ. семантич. категория — тот семан­тич. инвариант, к-рый объединяет разно­родные языковые средства и обусловли­вает их взаимодействие. Так, семантич. инвариант аспектуальности, заключаю­щийся в передаче характера протекания и распределения действий (и др. разно­видностей предикатов) во времени, рас­крывается в системе содержат, ва­риантов, включающих такие признаки, как отношение действия к пределу, фазовость (обозначение начала, продолжения и завершения действия), перфектность, т. е. обозначение актуальности последст­вий действия (пересечение полей аспек­туальности и темпоральности Е.В. Падичева). Каждый семантич. вариант в рамках данного Ф.-с. п. связан с определ. средствами формального выражения. Ф.-с. п. пред­ставляет собой двустороннее (содержа­тельно-формальное) единство, охваты­вающее конкретные средства данного языка со всеми особенностями их формы и содержания.

Для структуры Ф.-с. п. характерно со­отношение центра и периферии. Ядром (центром) Ф.-с. п. является единица язы­ка, наиболее специализированная для выражения данной семантич. категории. Понятия центра и периферии Ф.-с. п. связаны с более общей идеей центра и пе­риферии в системе языка (Ф. Данеш).

Ф.-с. п. характеризуются многообра­зием структурных типов. Помимо моно­центрических (сильно центрированных Е.В. Падичева) полей, базирующихся на грамматич. ка­тегории (ср. в рус. яз. аспектуальность, темпоральность, объективную модаль­ность, персональность, залоговость, компаративность), существуют полицентри­ческие (слабо центрированные) поля, опирающиеся на нек-рую совокупность разл. языковых средств, к-рые не образуют единой гомогенной системы форм. Так, в рус. яз. к разл. вариантам данного типа относятся поля таксиса, бытийности, состояния, субъектности, объектности, определенности/неопределенности, качественности, количественности, посессивности, локативности, причины, це­ли, условия, уступки, следствия.

Поля в разных языках, базирующиеся на одной и той же семантич. категории, могут существенно различаться по своей структуре. Так, если в слав, языках центром поля аспектуальности является грамматич. категория вида, то Е.В. Падичева в нем. яз., где нет вида как грамматич. категории, центр, роль играют разл. лексико-грам­матич. средства выражения предельности / непредельности действия. Если в «артиклевых» языках, напр, в немецком, английском, французском, болгарском, сильно центрированное поле определен­ности/неопределенности опирается прежде всего на систему форм артикля, то в язы­ках, не имеющих этих форм, данное поле не имеет единого грамматич, центра. Так, в рус. яз. в данном случае налицо поли­центрическое (слабо центрированное) Ф.-с. п. рассеянной (диффузной) струк­туры (ср. такие средства, как нек-рые разряды местоимений и количественно-определит. прилагательных, слово «один» как показатель неопределенности, порядок слов, фразовая интонация и Е.В. Падичева т. п.). Выделяются зоны пересечения по­лей (т. е. области взаимодействия семан­тич. элементов разных полей, ср., напр., семантич. комплексы с аспектуально-темпоральными, аспектуально-модальными элементами, с возможным участием эле­ментов качественности и т. п.). Группи­ровки Ф.-с. п. в данном языке образуют систему. Описание системы Ф.-с. п. того или иного языка может рассматриваться как одна из задач функциональной грамматики.

В совр. сов. яз-знании разрабатываются принципы выделения Ф.-с. п., рассмат­риваются их системные отношения (осн. группировки полей, их взаимосвязи), типы и разновидности, проблемы выделе­ния семантич. доминанты поля, типоло­гии., сопоставит, и диахронич. аспекты теории поля Е.В. Падичева. Разрабатывается теория Ф.-с. п. в связи с понятиями системы и среды и др.

ШТАМП (от итал. stampa — печать) речевой — стилистически окрашенное средство речи, отложившееся в коллек­тивном сознании носителей данного язы­ка как устойчивый, "готовый" к упот­реблению» и потому наиболее "удобный" знак для выражения определенного язы­кового содержания, имеющего экспрессив­ную и образную нагрузку. В основу по­нятия Ш. положен, т. о., функциональ­ный признак: при условии частого в регулярного употребления Ш. может стать любая структурная и содержатель­но-смысловая единица языка (речи) — сло­во и словосочетание, предложение и вы­сказывание, лозунг и поговорка и т. п Е.В. Падичева. Напр., «форум» в значении 'собрание', 'совещание'; «почин», «нехитрые пожит­ки», «труженики села», «городок, что раскинулся на берегу...», «оправдать доверие народа», «спустить на тормозах» и пр. Термины «Ш.», «шаблон» («трафарет») имеют негативно-оце­ночное (иногда субъективное) значение и относятся гл. обр. к бездумному и без­вкусному использованию выразит, воз­можностей языка. В этом состоит отличие Ш. от нейтральных понятий стан­дарт, стереотип (клише), имею­щих информативно-необходимый харак­тер и относящихся к целесообразному применению готовых формул в соответ­ствии с коммуникативными требованиями той или иной речевой сферы. Напр., канцелярское клише «предъявленному верить» и бытовой стереотип «два до конца» (о Е.В. Падичева билетах на транспорте) — наи­более привычная и экономная форма отражения тематико-ситуативной спе­цифики деловой и разг. речи. Образная же экспрессия, сила к-рой состоит в инди­видуальной неповторимости, неизбежно переходит в разряд Ш. при условии без­удержного массового воспроизводства. Напр.: «белое, черное и пр. золото» ('хлопок', 'нефть'), «большая литера­тура», «люди в белых халатах» и т. д. Такое явление более всего свойственно агитационно-побуждающим видам массо­вой коммуникации; поэтому своеобраз­ным источником Ш. оказывается публицистич. речь. Но и в ней рост популярно­сти обрекает Ш. на потерю качества, ве­дущую к иронич. восприятию. Ср. га­зетный Ш. 20—30-х Е.В. Падичева гг. «Больше внима­ния (черной металлургии, сельскому хо­зяйству и пр.)», высмеянный И. Ильфом и Е. Петровым («Больше внимания раз­ным вопросам!»). Негативные свойства Ш. вступают в острое противоречие с принципами языково-стилистич. отбора в худож. речи: чем очевиднее заявка на уникальную эстетич, ценность способа выражения, тем болезненнее проходит процесс его преобразования в Ш., напр, «лукавинка», «скупая мужская слеза» и пр. Возникновение, типы Ш., способы борьбы со Ш. изучаются стилистикой и культурой речи. Связь речевых Ш. со штампом мышления (как часть более широкого вопроса о соотношении субъ­ективных и интерсубъективных навыков речи) — предмет социолингвистики и психолингвистики.

ЭКСПРЕССИВНОСТЬ (от лат Е.В. Падичева. expr


documentapbrdvt.html
documentapbrlgb.html
documentapbrsqj.html
documentapbsaar.html
documentapbshkz.html
Документ Е.В. Падичева